Тексты
& «Гренобль и Пифагор»
Контексты
1 Лучшие литературные ресурсы Рунета
1 Лучшие ресурсы Рунета о финансах
Александр Ермак
Чагудай
Аннотация
Книга состоит из повести «Чагудай» и двух циклов рассказов: «А у нас во дворе» и «Побасенки о боге и черте».
Чагудай – это поселок, в котором родился главный герой одноименной повести, и это место, куда ему не хочется возвращаться. По серьезным причинам…
«А у нас во дворе» – цикл миниатюр-рассказов мужиков, собирающихся после работы возле дома «забить козла» в домино и заодно поговорить «за жизнь»: о женах, о тещах, о любовницах…
«Побасенки о боге и черте» – это 52 мини-истории о почти мирном сосуществовании бога, черта, и, конечно, людей.
Отрывки из книги
Отрывок из повести «Чагудай»
Я не хотел туда ехать. Не хотел возвращаться. Хотя бы еще несколько лет. Но официальное письмо «...прибыть для окончательного решения...» не предусматривало отсрочки. Чагудай ждал меня.
– Надо ехать.
Жена вздохнула.
Я повторил:
– Надо ехать...
– Что ж.., – кивнула, – раз надо...
И отвернулась. Потащила из кармана халата платочек.
Старший глянул вопросительно: «Не возьмешь с собой?»
«Не возьму».
В ногу вцепилась младшая, затараторила:
– Папка, папка, не уезжай... Папка, папка, возьми с собой... Папка, а что ты мне
привезешь?..
Я поднял дочку на руки:
– Привезу, привезу...
– А что, что привезешь?
Жена, промокнув платочком глаза, грустно улыбнулась:
– Привези ей брусники. В Чагудае она такая большая и вкусная...
– А тебе?
Она не ответила. Она не хотела меня отпускать. В Чагудай.
Старший ушел в свою комнату. Младшая спрыгнула на пол, вьется вокруг:
– Папка, привези брусники... Папка, привези брусники...
– Привезу... Привезу... Привезу...
Это стучат колеса. Поезд дальнего следования. Мимо купе прошел пожилой проводник. За ним идет второй, молоденький, просматривает билеты:
– Вам, значит, до Кольцовки?
– Почти...
– Это как?
– В Чагудай.
Молоденький наморщил лоб:
– Такой станции нет.
– Я знаю.
– И у вас в билете написано «Кольцовка».
– Я знаю.
Молоденький ладонью, как утюгом, разгладил морщины:
– А... вам, верно, еще потом от Кольцовки добираться?
– Так и есть.
Теперь уже наморщил нос:
– В такую даль ехать и потом еще с пересадками – муторно это...
– Да уж...
– Счастливого пути.
– Спасибо.
Молоденький проводник перешел в другое купе. Однако через минуту заглянул снова:
– Как вы сказали называется этот ваш Чаг... Чуг...
– Чагудай.
– Забавное слово.
– Кому как...
– Счастливого пути.
– Спасибо.
Чагудай... Чагудай... Чагудай...
Наверное, когда слышишь впервые, это слово действительно звучит забавно, странно. Но для меня оно совсем обыденное, такое же простое, как «мама», «хлеб», «соль». «Чагудай» – это все, что в детстве находилось рядом со мной, вокруг меня. Мой дом – серая пятиэтажка. Между ней и соседними – мой двор. И моя улица «Державная». И еще близкие – «Болотная», «Марьин тупик», «Раздольная». И дальние улицы – «Первая заводская», «Вторая»...
С левой руки – болото в кочках и камышах, немного чистой воды. С правой – завод в черно-рыжем облаке дыма. В болото упирается «Болотная», в завод – «Первая заводская». А еще есть «Круговая». Она огибает завод и выходит на дорогу к железнодорожной станции «Кольцовка». Туда ходит автобус. Прямо от проходной завода и до перрона. По виляющей между холмами дороге. Два часа.
Однажды, когда мать перечитывала возле меня, маленького, вслух старые письма, я понял, что Чагудай – это название моего поселка. И что кроме него, есть еще на земле много и других поселков, деревень, станций, городов. И у всех у них свои названия: Кольцовка, Синяя горка, Шольский...
Я пытал мать:
– А в «Синей горке» есть синяя горка?
– Есть, – отвечала она, – там синей глины очень много...
– А город Шольский почему так называется?
– Не знаю.
– А Кольцовка?
– Там давным-давно крепость деревянная стояла вокруг домов кольцом. Вот станцию так и назвали...
– А наш Чагудай?
– А наш Чагудай... Да кто как говорит...
Когда я пошел в школу, учитель истории с фамилией Пойгу объяснил, что Чагудай происходит от старинного промысла – собирательства чаги. Чага – это нарост такой на березе. Его еще древесным грибом называют. И есть у него, вроде бы, целебные свойства. Так вот, по словам учителя, люди издавна в наших березовых краях эту чагу собирали – много ее здесь. Собирали и несли в другие места, продавали. А покупатели так и спрашивали нашенских:
– Чагу дай... Чагу дай...
Так и получилось – Чагудай.
Слова учителя Пойгу сильно были похожи на правду. Чагой и в самом деле многие старики в нашем поселке лечились. Бабка моя Настасья тоже чуть ли не каждый день крошила этот гриб, заваривала и пила его как чай. При этом не согласна была с учителем Пойгу:
– И ни при чем тут чага вовсе. Чагудай, – тыкала рукой в сторону болота, – по-старому гиблое место значит. Сколько народу в топи этой пропало да сгинуло! И старых, и младых... Вот повелел же господь нам здесь уродиться... – крестилась она. И еще пугала меня, чтобы не ходил к воде: – Живет под болотом сам черт Чагудай. Как кто ему наверху понравится, так он его подкараулит и к себе волочет. А чтоб случайно не видал никто, тумана-пару вокруг напустит...
С болота и правда чуть ли не каждый день поднимался туман. То утром, то вечером, а то и прямо среди бела дня. Иногда просто пожирал поселок – поднимался по улицам, вползал в дома через открытые окна и двери.
Завидев поднимающийся с болота туман, я, напуганный бабкиными рассказами, со всех ног бежал домой и прятался – забирался под одеяло. И засыпал там. А снился мне тогда один и тот же сон. Будто играл я с другими ребятишками на берегу, но отстал от них на тропе в камышах. А из Чагудая как раз туман пополз. И вот, иду я, тороплюсь за дружками, ходу прибавляю, а все спин их не вижу. Замечаю только, что тропинка под ногами вроде совсем и не та. Понять не могу: никуда не сворачивал, знакомых кустов держался, но не те уже камыши вокруг. И кочки пошли хлипкие, ненадежные – того и гляди, вместе с тобой под воду уйдут.
Понимаю я, что заблудился. Иду не туда совсем. И страх на меня напал. Слезы из глаз побежали. Полились. Размазываю их по щекам. И реву все громче и громче:
– Отпусти меня, Чагудай, отпусти!
А он только пузыри пускает, бухтит:
– Бух-бух... Бух-бух...
Как будто хохочет довольно. Что заманил меня, что получил добычу:
– Бух-бух... Бух-бух...
И не слышу уже больше ничего, кроме его бухчания. А туман меня со всех сторон окружает все плотнее и плотнее. Сейчас Чагудай спихнет с кочки и к себе в топь потащит. Заткнет рот склизкой, вонючей грязью и сожрет, как есть, целиком – костей не выплюнет. И только посмеется над мечущимися на берегу матерью и бабкой:
– Бух-бух... Бух-бух...
Вот уже и ноги мои совсем не идут, между кочками в трясине завязли, цепко держит, тащит меня к себе Чагудай:
– Бух-бух... Бух-бух...
И тогда я уже не реву, а кричу во весь голос:
– Отпусти меня, Чагудай! Отпусти!.. Мама! Мама!
И просыпаюсь от ее слов:
– Ну что ты, сынок? Привиделось что? Ну, успокойся, я рядом...
И я жался лбом к материной ладони. Чагудай отпускал меня. Слезы мои высыхали...
Притормаживаем. В купе заглянул первый проводник. Пожилой:
– «Синяя горка». Стоянка – одна минута...
Поезд снова тронулся. За окном сосны, сосны, сосны. Кустарник. Поля. Снова сосны. Березы. Поля. Березы. Березы...
Поглядываю на часы. Поглядываю на часы. Поглядываю на часы:
– Пора...
Достал сумку. Уложил. Утрамбовал. Всего-то ничего...
Позевывая, бредет молоденький проводник. Остановился напротив. Соображает, глядя то на меня, то на сумку. Наконец сообразил. Улыбнулся:
– Рано собираетесь. До Кольцовки еще четыре часа.
– Я через пятнадцать минут выхожу.
Молоденький напрягся. Потом замотал головой:
– Но до Кольцовки нет остановок.
– Я знаю.
Молоденький ничего не сказал и повернул обратно к служебному купе. Вскоре и я двинулся в ту же сторону, к выходу. Пожилой проводник пил чай и что-то объяснял молоденькому и, увидев меня, спросил:
– Чагудайский?
Я кивнул.
И он кивнул.
Минута в минуту поезд замедлил ход на повороте. Пожилой проводник молча открыл дверь. Насыпь. Полоска травы. Березы.
Молоденький широко раскрытыми глазами глядел на меня. Я попрощался:
– Счастливо.
– Всего доброго.
Швырнул за дверь сумку. Следом швырнул себя.
Я не устоял на ногах, кубарем скатился с насыпи. Упал спиной в траву. И закрыл глаза.
Сквозь ноздри прямо в мозг ударил пряный запах – кашка, ромашка, разнотравье-разноцвет, ягода с грибами, роса да березова слеза.
В ушах – кузнечики и пичуги. И взбудораженная кровь вместе с уходящим за поворот поездом:
– Тук-тук, тук-тук, тук-тук...
Я приоткрыл глаза. Небо всматривалось в меня, узнавало.
Березы тянули ко мне свои ветви. Узнали.
На плечо села рыжая бабочка.
– Ну, здравствуй, Чагудай.
Я встал. Нашел сумку. Знакомую тропинку. Отсюда до поселка всего-то пятнадцать километров. Часа четыре шагать. За это время как раз только и доедешь поездом до Кольцовки. А там еще ждать автобуса. И дай бог, чтоб в нем хватило места. И потом еще два часа. По виляющей между холмами дороге.
А здесь напрямик через березовый лес. Это только больные да старики возвращаются через Кольцовку. А так все чагудайцы, которые подъезжают с этой стороны, здесь спрыгивают. Торопятся домой.
Я не тороплюсь. Это просто привычка. Прыгать на повороте. Возвращаться лесной тропинкой.
И я шагаю, шагаю, шагаю. И он все ближе, и ближе, и ближе. Чагудай...
Отрывок из цикла рассказов «А у нас во дворе»
Днем во дворе нашей многоэтажки суетится разнокалиберная ребятня. Вечером появляются степенные мужики. Отмывшись, поев после работы, они спускаются к дощатому столу. Вынимают из кармана домино, а заодно и бутылочку. Рассаживаются на дощатых же скамьях, разбирают черные костяшки с белыми точками – режутся в «козла»:
– «Три-четыре»…
– «Четыре-шесть»...
– «Три-пять»…
– Дуплюсь два раза...
– Проезжаю…
– «Шесть-два»…
– Рыба…
И стучат костяшки, вскрикивают азартные мужики до самих сумерек, до тех пор, пока из окон не начнут выглядывать жены:
– Вася, домой!
– Петя!
– Се-ме-о-о-н!
Мужики задирают головы, морщатся, но подчиняются:
– Ну что, перекурим еще и по домам?
Домино укладывается в коробочку. Курящие закуривают. С минуту все молчат, смотрят на зажигающиеся звезды и огни в окнах квартир. Потом кто-нибудь тихонько скажет:
– А вот у меня была одна история…
Думаете, от чего у меня шишка на лбу? Если, думаете, что жена чем-то заехала, то правильно думаете. Она. Только ударила-то она неправильно. Напротив моим лучшим чувствам.
Я вчера, в такой-то день, решил проявить себя, поздравить ее по-человечески, чтобы ей приятно было. С утра купил открытку, красивую такую, в цветочек. В обед ее подписал: «Моя радость, ты одна утеха души моей. Молю о том времени, когда мы будем вместе». А в конце приписочку сделал: «Тайный почитатель».
Размышляю себе так: возьмет моя открытку из почтового ящика, прочитает и, конечно, сразу на меня подумает. А на кого еще?! Обрадуется, как я ее люблю-обожаю. Прослезится. Поцелует. Сто граммов накапает.
И настроение у меня от таких размышлений стало подходящее, праздничное. И у товарища моего по работе тоже настроение хорошее. И у него жена имеется. Вот мы и решили быстренько после смены ихний праздник отметить. Чуть-чуть. Перед домашним отмечанием.
Купили одну. Потом еще. И еще, кажется. Ну, в общем, перебрали. Ну, с кем не бывает. Но все равно я до дома сам дошел. И про открытку не забыл. Бросил в ящик.
Моя, конечно, меня отругала, что не мог до дома дотерпеть, набрался по дороге. Но я ни слова в ответ. Молчу, как Растрелли на допросе. Улыбаюсь только. Думаю: вот открытку она из ящика достанет и простит, и обнимет. Так и уснул.
Просыпаюсь утром. Моей нет. В магазин, стало быть, ушла. Но слышу, ключ в замке ворочается. Возвращается, ага. Я встаю на встречу. Голова трещит. Но, думаю, она-то сейчас обрадованная, поцелует и амнистирует под чистую – поднесет для облегчения.
Супруга входит, а у нее морда злая-злая, как у твой собаки. Посмотрела на меня, посмотрела, потом хвать швабру из угла и как даст мне по лбу: вот она, шишка.
Я ее за руки:
– Ты че, – говорю, – очумела?
А она на кресло осела так, да давай причитать:
– Ах, ты козел, старый, почитатель тайный…
Ниче не понимаю:
– Так тебе что, не понравилось?
Она так и задрожала:
– Так мне это еще и понравиться должно?
Я и сел рядом с ней. Думаю, вообще, что ли, ничего в бабах не понимаю:
– Обидел тебя, выходит?
У нее слезы из глаз горным потоком льются, того и гляди, меня в коридор смоет:
– Значит, решил с Танькой любовь закрутить?
Мне совсем невдомек:
– С какой такой Танькой?
– С подругой моей, – говорит, – да ты не придуряйся. И не надейся. Она сама мне все рассказала…
Но я же хоть и пьяный был вчера, а все помню. Не приставал я ни к кому. И уж тем более к соседке – лучшей подруге жены:
– Объясни, – говорю.
А она мне:
– Нет, это ты мне объясни… Захожу я к Тане после магазина, а подруга моя шепотом мне так, чтобы муж не слышал: «Посмотри-ка». Открытку показывает красивую такую, в цветочек. Раскрывает ее, а там: «Моя радость, ты одна утеха души моей. Молю о том времени, когда мы будем вместе. Тайный почитатель». Ну, так я сразу твой почерк узнала, кобель ты драный. «Спасибо, – говорю, – Таня. Ты – настоящая подруга…» А мне-то хоть бы раз, гад, слова такие ласковые написал...
Тут-то я и сообразил. Танькин почтовый ящик аккурат под нашим.
– Так, значит, это я ей открытку в ящик опустил?
Жена затряслась аж:
– А кому ж еще?
Я на нее честно так поглядел:
– Да это я же тебе писал. Только, видать, спьяну ящики перепутал.
Она, вот глупая, не верит:
– Ты не перепутал. Это бес тебя попутал. На старости-то лет. Письма
любовные писать вздумал. От родной жены к соседке намылился…
И так ведь и не поверила. Вот и хожу я с неправильной шишкой. И можно сказать, с оскорбленной душой…
Да, бабы, они подраться любят. Моя тоже влепила мне после отпуска. Правда, по делу.
Так получилось, что не вместе мы с ней поехали. Из-за работы не совпало, и сначала я отправился. Отдохнул, мама дорогая, лучше не придумаешь. Приехал добрый, довольный, красивый. Жена глядит и аж завидует:
– Ой, и мне бы так скорей отдохнуть…
Что ж, время подошло – отправил. Потом жду положенный срок. Ага, приезжает. И сразу, еще на вокзале заметил – нервная какая-то. Интересуюсь, конечно:
– Плохо отдохнула?
А она мне так, сквозь зубы:
– Очень хорошо.
Ну, хорошо, думаю, так хорошо. Может, в дороге не выспалась. Или голова там болит. Или зубы. Или еще чего.
Но привез домой. Накрываем на стол, садимся. А она все молчит. И так, серьезно молчит.
Потом хлеб берет. Масло на блюдечке подтягивает и спрашивает:
– Тебе бутерброд намазать?
– Ну, намажь, – я не против.
Супруга нож берет и смотрит на него, смотрит.
– Ты чего? – говорю.
– Ничего, – опять мне сквозь зубы.
Масло на хлеб кладет и размазывает, размазывает, размазывает. И раз – замерла:
– А знаешь, мне в отпуске женщина одна историю интересную рассказала…
– Ну-ну, – говорю, – поделись, раз интересную…
Она снова на нож глянула и положила его на стол. Потом еще в сторону отодвинула. А бутерброд держит:
– При фигуре такая женщина… Не успела, рассказывает, уехать, а вернулась, приехала на это место снова. Любовь у нее тут была, большая и красивая. Двадцать дней закаты и рассветы у озера с одним встречала. Такие он слова ей ласковые говорил. Такие ласки жаркие оказывал. Говорит, оторваться от него не могла, когда расставались. Ревела. И слезами выпросила у него на память тельняшку, в которой он с ней по закатам да по рассветам кочевал… И вот, от любви такой теперь она тельняшку эту каждую ночь на себя одевает, чтоб во сне он к ней снова являлся. Чтоб слова ласковые говорил. Ласки жаркие оказывал… И показывает она мне эту самую тельняшку. А она не новая, знаешь. Штопанная. На правом плече…
Я так и замер, а жена – и в всхлип, и в визг:
– Ты ж говорил, гад, что украли!
И как даст мне в морду бутербродом. И еще, и еще.
Сижу и не дергаюсь, ну, как полный истукан, в масле и крошках. А чего ей скажешь? Все ясно. Ездили-то мы разное время, но в один и тот же санаторий. И тельняшку полосатую, что я с собой всегда беру, супруга как раз за день до моего отпуска начисто постирала. Да заштопала на правом плече… Такие дела...
Отрывок из цикла мини-историй «Побасенки о боге и черте»
1.
Играли раз бог с чертом в подкидного дурака на три щелчка. Проиграл бог. Черт смеется:
– Готовь свой лоб!
Вздохнул бог, а что делать: игра есть игра – зажмурился.
Вдарил раз черт, у бога башка затрещала. И на землю тут опустилась великая мигрень.
Вдарил черт два, у бога в глазах потемнело. А на земле – гигантские скачки артериального давления.
Вдарил черт три, у бога так все вниз и опустилось. На земле – диарея поголовно...
2.
Пошли раз бог с чертом развеяться. В рай заглянули – хор великомучеников послушали, помолчали. Потом в ад – на дискотеку металлистов. И сказал бог, глядя на резвящуюся в кованых цепях блондинку:
– Хорошая это штука – плюрализм...
…
9.
Захотелось богу покурить – сил нет. Зыркает он по сторонам – нет ли черта рядом. Но нет, только добродетельные ангелы-прислужники.
Маялся-маялся бог, не утерпел – спросил у одного из крылатых:
– Нет ли у тебя, служивый, сигаретки с фильтром?
Ангел решил было, что бог ему проверку устроил и ответил, как положено, по уставу:
– Никак нет...
И тогда подумал бог уже послать мальца какого вниз. Уселся на краю облака и стал место на земле выбирать, где табачок получше произрастает. А тут как раз и черт вернулся. Не спрашивая, достает рогатый из-за пазухи пачку:
– Угощайся...
Бог глянул на него недоверчиво:
– Без подколов?
– Без подколов, – успокоил черт.
Вечерело. Люди укладывались на боковую. А в облаках мерцали два маленьких огонька...
…
Купить, скачать, читать книги Александра Ермака